Не пришей Чорту совесть!

Федор Михайлович Достоевский прославился своей тягой к пустой рефлексии, кою иногда называют «духовностью» или «богоискательством». В таких произведениях, как «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы» писатель фантазирует об убийствах, приписывая героям (и даже лицам, имеющим весьма косвенное отношение к преступлению – таким как Иван Карамазов) невероятные душевные терзания, по силе своей приближающиеся к психическому расстройству. Безусловно, это нельзя рассматривать как истинное отражение психологии преступников. Те обычно ограничиваются парой-тройкой простейших психологических блоков из серии «жертва сама виновата» и «не я такой, жизнь такая». В целом построения Федора Михайловича напоминают философствования алкоголика на тему «как бы я управлял миром» или размышления бездетного холостяка на тему «как надо воспитывать детей».

Однако книги Достоевского замечательно раскрывают такой феномен, как совесть. Феномен видится особенно ясно благодаря гиперболизации, вызванной неврологическим заболеванием. Известно, что писатель страдал эпилепсией, и сам прекрасно понимал суть своей болезни. В «Братьях Карамазовых» он пишет: «Сильно страдающие от падучей болезни, по свидетельству глубочайших психиатров, всегда наклонны к беспрерывному и конечно болезненному самообвинению».

Характерна судьба образа Достоевского в такой системе психологического типирования, как соционика. Создательница этой системы Аушра Аугустинавичюте присвоила типу этико-интуитивный интроверт (ЭИИ) название «Достоевский» (хотя современные соционики считают невозможным даже само типирование психически больных людей, а уж наименование типа в честь подобного человека и вовсе представляется фатальной ошибкой). Вскоре коллективное бессознательное вынесло свой приговор: большинство поклонников вульгарной упрощенной соционики полагают, будто бы ЭИИ – «это такой упоротый нытик, раздувающий из мух слонов и создающий трагедии на пустом месте». Благодаря этому казусу можно четко проследить впечатление, оказываемое на людей творчеством Достоевского.

Мы не можем согласиться с тем, что влажная потаенная возня в мрачном болоте рефлексии ведет к каким-то высотам и раскрывает чудесные уголки человеческой психики. Если применять терминологию Юнга, то такого рода выходы за пределы обыденного сознания следует относить к «инфракрасной части подсознательного спектра». Нечто низкое, животное, тупое, недоразвитое. К «ультрафиолетовой части» (истинным высотам мудрости) это отношения не имеет – ультрафиолет находится на противоположной стороне, к нему восходят, а не нисходят. Тем не менее, это не означает, что от подобных писаний следует презрительно отворачиваться. Все в этом мире достойно глубокого изучения – и инфракрасные подвалы психики не исключение.

Совесть – вообще крайне любопытное явление, претендующее на почетное место в возможном списке «сатанинских грехов» (если традиционные «грехи божественные» мешают человеку уничтожить свою личность и слиться с телом авраамического божества, то «грехи сатанинские», наоборот, мешают человеку «пасть с неба», индивидуализироваться и добиться всестороннего развития своей личности). Многие люди ведут себя так, словно постоянно оправдываются перед кем-то. Иногда это напрямую христианский бог (хотя такое в наши просвещенные времена встречается нечасто), иногда – человеческое общество («что будет говорить княгиня Марья Алексевна»), а иногда – отражение человеческого общества в воображении человека (он беспокоится, «что скажут люди», хотя люди объективно не должны ничего сказать). Пожалуй, последний вариант наиболее распространен.

Стоит отметить, что в совесть не следует путать со здоровой самокритикой. Самокритика ведет к исправлению ошибок, муки совести — к их оправданию (если уж на то пошло, то что такое покаяние, если не желание оправдаться). Вместо того, чтобы исправить содеянное либо хотя бы отказаться от таких действий в дальнейшем, человек соглашается принять образ «плохого и недостойного» — и полагает, будто бы теперь все претензии должны быть сняты. «Ты сволочь!» — «Да! Я сволочь! Я такая сволочь, какую убить мало! Я сам себя ненавижу, я слаб, гадок, отвратителен! Пожалейте меня за то, что я таким уродился».

«Сегодня мой сын получил двойку, и когда я ругала его за это, он произнес очень забавную фразу…» — пишет в блоге нормальная, уверенная в себе мать. Основное внимание уделяется смешной фразе, все прочее – лишь упаковка для этого центрального события. А как поступает неуверенная в себе женщина, истерзанная грехом самооправдания? Сначала она будет на протяжении нескольких абзацев убеждать читателей в том, что вообще-то ее сын почти отличник, и двойка для него – редкость. Затем она будет долго и занудно рассказывать о том, что старается не ругать ребенка за плохие оценки, но все же иногда считает нужным выразить неодобрение. В итоге мало кто дочитает до того места, где цитируется забавная фраза и раскрывается суть истории. А те, кто дочитает, вряд ли уделят много внимания фразе – они с большим удовольствием вступят в спор по поводу оценок и методов воспитания. В комментариях женщина продолжит защищаться, а читатели будут нападать (ибо запах больной совести для людей – это как вкус крови для акул).

Рефлексия тесно связана с нежеланием быть собой, со стремлением к какому-то недостижимому выхолощенному идеалу. Человеку страшно признавать, что он – живой, отдельный от остальной Вселенной организм и может по своей воле совершать действия, способные причинить кому-то неудобства и вообще как-то повредить хрустальной мерзлоте божественного замысла. Действия, эти маленькие чертенята Великого Хаоса, непременно рушат мертвый застывший Божественный Порядок. Совестливый человек старается реализовывать свою волю как можно реже, а если все же действует – то потом тратит часы на то, чтобы убедить себя и других в безвредности и ничтожности этих телодвижений. Вслушайтесь в стандартные оправдания – обычно человек утверждает, что поступил «правильно». Именно эта «правильность» – типичная апелляция к порядку. «Вы только не подумайте, что я проявил себя и на что-то повлиял, на самом деле все идет по плану, а я лишь выступил орудием этого плана».

Сатана в такой системе мира – очевидный агент Хаоса. И, возвращаясь к Достоевскому, отметим, что в «Братьях Карамазовых» целая глава посвящена беседе одного из героев с Сатаной. Иван Карамазов сталкивается с «чортом» вскоре после того, как одного из его братьев заподозрили в убийстве отца. Однако на самом деле убил отца не обвиняемый, а лакей, с которым Иван незадолго до преступления имел неоднозначный разговор. Когда лакей признался Ивану в убийстве, тот по каким-то немыслимым причинам остро ощутил свою «вину». А как же? Он поговорил с лакеем, не выразил должной любви к отцу, внушил ему мысль «если бога нет, то все позволено», а потом еще и уехал из дома, позволив убийце преспокойно свершить свое черное дело.

И вот на фоне этих мистико-психиатрических измышлений в комнату Ивана является «известного сорта русский джентльмен, лет уже не молодых, «qui frisait la cinquantaine» [граничащих с пятидесятью], как говорят французы, с не очень сильною проседью в темных, довольно длинных и густых еще волосах и в стриженой бородке клином». Автор философствует касательно того, что подобные господа часто выполняют в богатых домах роль приживальщиков, которых «даже и при ком угодно можно посадить у себя за стол, хотя конечно на скромное место». На протяжении всего диалога Иван (с самого начала книги выступающий в роли кондового атеиста) пытается, как многими годами позже булгаковский герой, убедить Дьявола в том, что его не существует. «Чорт», впрочем, и не возражает: «А ты не верь. Что за вера насилием? При том же в вере никакие доказательства не помогают, особенно материальные». С авторской характеристикой он также покладисто соглашается: «Кто ж я на земле, как не приживальщик?».
Постепенно Иван приходит к выводу, что «чорт» – «воплощение меня самого, только одной впрочем моей стороны… моих мыслей и чувств, только самых гадких и глупых». Каких же именно мыслей и чувств? Попробуем проследить их в диалоге.

Во-первых, собеседник дает ироническую характеристику намерению Ивана завтра же обвинить в убийстве себя вместо брата. «Понимаю, понимаю, c’est noble, c’est charmant, ты идешь защищать завтра брата и приносишь себя в жертву». Напомним, что виновность Ивана в убийстве – не более чем фантазии обостренной болезненной совести. Он хочет не столько спасти брата от каторги (этому помог бы сбор доказательств против лакея), сколько сам пострадать и принести себя в жертву – хотя никого не убивал. Стремление стать жертвой – вот главный двигатель совести, и, как мы можем видеть, окружающим (томящемуся под арестом брату) это приносит мало пользы. Именно над этим и издевается «чорт».

Далее галлюцинация Ивана проводит небольшую самопрезентацию: «Обыкновенно в обществе принято за аксиому, что я падший ангел. Ей богу, не могу представить, каким образом я мог быть когда-нибудь ангелом. Если и был когда, то так давно, что не грешно и забыть. Теперь я дорожу лишь репутацией порядочного человека и живу как придется, стараясь быть приятным. Я людей люблю искренно, – о, меня во многом оклеветали!».
А затем «чорт» вслед за Иваном тонет в рефлексии: «Моя мечта это воплотиться, но чтоб уж окончательно, безвозвратно, в какую-нибудь толстую семипудовую купчиху и всему поверить, во что она верит. Мой идеал – войти в церковь и поставить свечку от чистого сердца, ей богу так. Тогда предел моим страданиям. Вот тоже лечиться у вас полюбил: весной оспа пошла, я пошел и в воспитательном доме себе оспу привил, – если б ты знал, как я был в тот день доволен: на братьев славян десять рублей пожертвовал!». Впрочем, это и неудивительно – мы же уже в курсе, что «чорт» – воплощение Ивана, а яблоки от яблони падают недалеко. Но как нарочито омерзительно это самобичевание в устах галлюцинации, как безжалостно оно ставится в один ряд с привитием болезни! Пожалуй, «чорт» попросту паясничает и передразнивает своего собеседника, доводя его терзания до абсурда (хотя, казалось бы, куда уж абсурднее).
Это становится еще более очевидным, когда «чорт» начинает картинно и со смаком жаловаться на ревматизм, а Иван (видимо, понявший суть насмешки) яростно обрывает его криком «Дурак!». Сравнение совести и ипохондрического наслаждения собственными болезнями становится практически неприкрытым.

Затем речь заходит о нематериальном мире, причем следует небольшой пародийный спор на тему «может ли в том мире существовать топор». «Что станется в пространстве с топором? Quelle idee! Если куда попадет подальше, то примется, я думаю, летать вокруг земли, caм не зная зачем, в виде спутника. Астрономы вычислят восхождение и захождение топора, Гатцук внесет в календарь, вот и все», — рассуждает «чорт». Здесь напрашивается аналогия со стандартными абсурдными рассуждениями средневековой философии из серии «сколько ангелов могут уместиться на кончике иглы». Рассуждения эти стали особенно смешны в XIX веке, когда наука встала на ноги и четко отделила материальное от нематериального.

Далее «чорт» рассказывает о «реформах» в области адских мук: «Какие муки? Ах и не спрашивай: прежде было и так и сяк, а ныне все больше нравственные пошли, «угрызения совести» и весь этот вздор. Это тоже от вас завелось, от «смягчения ваших нравов». Ну и кто же выиграл, выиграли одни бессовестные, потому что ж ему за угрызения совести, когда и совести-то нет вовсе. Зато пострадали люди порядочные, у которых еще оставалась совесть и честь».

После этого собеседник напоминает Ивану слащавый анекдот о двух секундах райского блаженства, за которыми не жаль пройти квадриллион километров. Этот анекдот Иван сочинил в ранней юности… Любопытно, что сейчас о нем напомнил ему именно субъект, представляющий собой «все самое гадкое и глупое».

Попутно «чорт» уличает Ивана в гордыне: «Воистину ты злишься на меня за то, что я не явился тебе как-нибудь в красном сиянии, «гремя и блистая», с опаленными крыльями, а предстал в таком скромном виде. Ты оскорблен, во-первых, в эстетических чувствах твоих, а во-вторых, в гордости: как дескать к такому великому человеку мог войти такой пошлый чорт?». Также он признается: «Мефистофель, явившись к Фаусту, засвидетельствовал о себе, что он хочет зла, а делает лишь добро. Ну, это как ему угодно, я же совершенно напротив. Я может быть единственный человек во всей природе, который любит истину и искренно желает добра». Отметим, что из этого «совершенно напротив» следует, что «чорт» Достоевского, желая добра, приносит зло… Он напрямую не заявляет об этом, но далее признается, что творить добро у него не выходит: «Честь добра кто-то берет всю себе, а мне оставлены в удел только пакости». Он поясняет, что если бы творил добро – то нарушил бы мировое равновесие, вследствие чего «тотчас бы все угасло на свете и не стало бы случаться никаких происшествий».
В общем, «чорт» пускается в то самое вульгарное самооправдание, о котором говорилось выше. Воистину плоть от плоти Ивана!

Затем галлюцинация напоминает Ивану еще одно его юношеское размышление: «Раз человечество отречется поголовно от бога (а я верю, что этот период, параллельно геологическим периодам, совершится), то само собою, без антропофагии, падет все прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит все новое. Люди совокупятся, чтобы взять от жизни все, что она может дать, но непременно для счастия и радости в одном только здешнем мире. Человек возвеличится духом божеской, титанической гордости и явится человеко-бог. Ежечасно побеждая уже без границ природу, волею своею и наукой, человек тем самым ежечасно будет ощущать наслаждение столь высокое, что оно заменит ему все прежние упования наслаждений небесных. Всякий узнает, что он смертен весь, без воскресения, и примет смерть гордо и спокойно, как бог. Он из гордости поймет, что ему нечего роптать за то, что жизнь есть мгновение, и возлюбит брата своего уже безо всякой мзды. Любовь будет удовлетворять лишь мгновению жизни, но одно уже сознание ее мгновенности усилит огонь ее настолько, насколько прежде расплывалась она в упованиях на любовь загробную и бесконечную».

Далее «чорт» прибавляет, что Ивану необязательно ждать прозрения всего человечества – можно просто прозреть самому… «Новому человеку позволительно стать человеко-богом, даже хотя бы одному в целом мире, и уж конечно, в новом чине, с легким сердцем перескочить всякую прежнюю нравственную преграду прежнего раба-человека». В ответ на эти искусительные слова Иван запустил в галлюцинацию стаканом, и она исчезла.
Пожалуй, в этом финальном выступлении кроется ядро диалога и вся суть личности Ивана. Некогда ему пришла в голову вполне логичная и правильная мысль, предполагающая отказ от авраамической религии. Но вместо того, чтобы честно последовать этой мысли, Иван начал утробно рефлексировать ею, переваривая ее в какое-то поганое зеленое месиво. Наконец много лет копившаяся отрыжка этой мысли («если бога нет, то все позволено»), попала в уши лакея… После этого Иван уже не мог счесть убийство отца простым совпадением. С его точки зрения, это убийство – прямое следствие его отрыжки, а не каких-то личных качеств лакея (хотя этих качеств с лихвой хватает для объяснения мотивов преступления – неспроста же убийца вешается вскоре после того, как признался Ивану в своем поступке). И в этом тоже сущность совести: казня себя, человек незаметно пытается возвысить себя над другими, приписать себе если уж не чужие заслуги, то хотя бы чужие злодеяния.

Так искажаются и уродуются самые простые и чистые мысли, падая на гнилую почву бездеятельной рефлексии. Так демон «в красном сиянии (….) с опаленными крыльями» обращается в потрепанного усталого «чорта».

Стоит отметить, что многие исследователи полагают, будто бы описанная глава «Братьев Карамазовых» сильно повлияла на Булгакова при написании «Мастера и Маргариты». Таким образом, оставаясь сравнительно малоизвестной, эта глава оказала опосредованное влияние на тысячи поклонников сверхпопулярного булгаковского романа. «Чорт» Достоевского, неказистый, страдающий ревматизмом, мечущийся между паясничеством на тему рефлексии и истинной рефлексией… Увы, но именно с этим субъектом часто приходится иметь дело сатанистам, обладающим русским менталитетом. Такова судьба обитателей мрачной и алогичной страны Левиафана.

Таня Зверинцева, 31.05.2015, источник –>

Copyright by Archontis 2011
    Современный сатанизм. Основы и философия. Краткий справочник по религиоведению. Библиотека старинных манускриптов